Вглядываясь в бескрайний чёрный простор открытого космоса через лобовое стекло, я думал о величии человеческого существа и о его главном преимуществе. О том же я думал много лет назад, ещё на Земле, когда вёл машину по горным серпантинам и встречался глазами с бездомными собаками у обочины. Собака исполняет данный человеку завет «Carpe diem» лучше самого человека: всей глубиной собачьей души она проживает тяжесть настоящего — мокро, скользко, зима, и нечего есть. Отчего же люди у обочин не смотрят на меня так же? Можно, конечно, сослаться на негласный общественный договор: как бы худо нам ни приходилось, мы редко обнажаем это перед незнакомцем, а то и перед ближним, — и в воздухе висит общее притворство, будто всё у нас под контролем.
Идёшь по петербургскому тротуару, глядишь на прохожих: все хмурые, сосредоточенные, но ни один не сломлен. В тяжёлом взгляде соотечественника нет отчаяния — из-под сведённых к переносице бровей смотрят задор и злоба мальчишки, которого отлупили палкой в соседнем дворе. Ему больно, но завтра палка может оказаться в его руке, и тогда всё переменится.
В этой способности я и видел главную черту человека, то, что отличает его от собаки у шоссе. Дело не в приличиях, а в фантазии. В какой бы яме он ни оказался, он может устремить взгляд вдаль и вообразить светлое завтра: другую страну вокруг, прекрасных, весёлых людей. Замерзающая у шоссе собака не утешается тем, что через полгода настанет лето. Человек же может всю жизнь проживать сюжеты Босха и тешиться надеждой, что однажды его напишет Моне. Собака смотрит под ноги. Человек — вдаль.
Но если быть честным до конца, я видел в этом больше оптимизма, чем жути. Человек не только ждёт — он делает. Глядя сквозь стекло в гладь космоса, я понимал, что сравнить себя здесь даже с песчинкой в океане было бы лестью. И всё же я куда-то лечу: я вижу себя в точке, где я есть, и в точке, куда направляюсь, а хаос между ними и есть моя жизнь. Чем я занят в этих экспедициях? С разбегу врезаться в этот хаос и раз за разом перерабатывать его в понятное и объяснимое — превращать хаос в путь, в очередную пройденную тропу.
Точнее — будем перерабатывать. Я лечу не один. Придерживая штурвал одной рукой, я покосился на соседнее кресло: там посапывала она, поджав под себя ноги и обняв планшет с картами, как подушку. Уже год я не хожу в одиночные экспедиции — с тех пор, как выяснилось, что в Департаменте исследования дальних звёздных систем я не единственный псих, одержимый веществом нейтронных звёзд. В эту пару я приносил руки: умел провести корабль сквозь астероидный поток и управиться с гравиконтейнерами при заборе образцов. Она приносила голову — картографию, равной которой я не встречал, и почти энциклопедическую память о сотне с лишним прежних экспедиций и обо всём каталоге изученных образцов. После нескольких удачных публикаций мы решили, что к радости совместного синтеза можно прибавить радость совместной работы в поле, — к тому же так за образец можно браться ещё в пути. Так мы и оказались в одном корабле, который нёс нас сейчас домой от очередной дальней звезды.
Нельзя просто взять и отщипнуть звёздное вещество. Оно стабильно только под чудовищным давлением, и гравиконтейнер держит это давление, чтобы образец не распался на обычные элементы. Декомпрессия даже миллиграмма такого вещества запросто разнесёт корабль. В моих руках теперь была не только моя жизнь. Свыкнуться с этим я так и не смог, и это сказалось даже на пилотировании: я думал уже не о скорости реакции, а о выборе маршрута. Мы подлетали к полю, и я глянул вправо вниз, на панель карты, — проверить, не пора ли пересчитать курс. Индикатор модуля мигал. Странно: система мониторинга молчала.
— Дорогая, у нас, кажется, аппаратно засбоил модуль карты, — пока она просыпалась, я вводил команды в терминал дебаггинга. — Сбоев в системе не вижу: программа карты слушает сокет и ждёт данных от модуля.
— Почему думаешь, что сбой в модуле?
— С порта сыплются битые пакеты. Принесёшь запасной из инвентарной? Пересчитаю курс до поля.
— Принесу. — Она потянулась, не открывая глаз. — Только мой не трогай. Вернусь — сама посмотрю.
Я, конечно, тут же вынул модуль из порта и бросил его на верхний блок приборной панели — пусть будет под рукой.
Пока корабль подходил к поясу, я прикидывал, во сколько обойдётся новый модуль в космопорту. Рейс и так шёл с опозданием: результаты могли не успеть к публикации в четвёртом квартале, а значит, назначения новой миссии, а с ним и подъёмных, придётся ждать лишние три месяца. Ладно, с покупкой можно не торопиться: до следующей экспедиции корабль всё равно простоит на приколе. А там, гляди, выйдет новая прошивка, и перед вылетом можно будет сразу взять новую версию. Давно ведь хотел обновиться, вот тебе и пинок — нет худа без добра.
Так, в мыслях о завтра, корабль и пересёк границу пояса. Пора было браться за штурвал: в ближайшие минуты на пути могли появиться препятствия. Я обернулся и бросил взгляд в сторону коридора, ведущего в багажный отсек. «Что-то долго её нет…» — подумал я и пинганул её через переговорный модуль костюма.
— Мы в поле. Как ты там?
— Запасной пустой. Переношу данные с мейнфрейма, это час, не меньше. Не гони там без меня.
Час. Мы и так опаздывали. Я перевёл взгляд с табло на безжизненный простор поля и прикинул, как его пройти. Без модуля я таких полей не проходил давно. Зародыш сомнения барабанил в груди, но я подавил это чувство и поднажал на штурвал. Одним глазом следя за датчиками инжектора и акселерометра, я повёл корабль между осколками.
Шли мы ровно и методично, набирали скорость, и камней вокруг становилось меньше. Вдруг в углу визора одно из тел дёрнулось, ускоряясь, и через полсекунды крупный астероид справа по курсу разлетелся на куски. Такие столкновения случаются, но редко, и что его вызвало, я не знал — руки сработали раньше головы. Резкий манёвр вверх, и крупный осколок прошёл под брюхом корабля. Я включил модуль 360. Вокруг началась каскадная реакция: астероиды рвались один о другой, и чем дольше остаёшься рядом, тем труднее предсказать следующий разрыв. В таких случаях надо разгоняться и уходить от каскада по оптимальному вектору относительно эпицентра. Я развернул штурвал и двумя манёврами ушёл ещё от одного осколка. «В багажном отсеке сейчас наверняка переполох», — подумал я и уже хотел её вызвать, но меня обожгла другая мысль. На висках выступил пот: гравиконтейнер. Крепила его она. Я так и не объяснил ей как. Ни одной инструкции. Ни одной проверки. Я рванулся было встать, но понял, что сейчас это уже неважно — надо увести корабль подальше от каскада.
Но понял поздно. Я перевёл взгляд на визор и увидел в его левой части осколок, который летел на меня, как в замедленной съёмке. От того, как я вывернул штурвал, до того, как он врезался в борт, прошло секунд пять. Толчок страшной силы сотряс корабль. Я рванул штурвал вверх и попытался уйти по инерции. Мы не взорвались — значит, контейнер она закрепила как надо. Сама, без меня. Панель вспыхнула красным: разгерметизация пилотного отсека. «Но ведь удар пришёлся слева снизу», — подумал я и тут увидел трещину в лобовом стекле. Модуль карты. От толчка он сорвался с панели и пробил стекло изнутри. Трещина была небольшая, герметичная лента закроет её за минуту. Я вывел модуль 360 на визор и потянулся к ящику с лентой.
Именно тогда, когда одной рукой я держал ленту, а другой — штурвал, в багажный отсек прилетел ещё один крупный осколок.
Когда я пришёл в себя, меня охватил жуткий холод. Когда я пришёл в себя по-настоящему, во второй раз, я понял, что холодно потому, что я не в корабле. Гермокостюм не рассчитан на открытый космос. Так же, как гравиконтейнер в багажном отсеке не рассчитан на прямое попадание осколка. Судя по визору и по остатку кислорода в баллонах, выбросило меня минут двадцать назад. Дышать я мог ещё минут сорок, но, как только я осознал эту цифру, я осознал и то, что она мне не пригодится. Если верить глазам, меня несло прочь от поля, и оно уже осталось позади. Реактивного ранца у гермокостюма нет — сделать я не мог ничего. Только подумать напоследок, какая череда событий сделала меня беспомощной замерзающей тряпичной куклой в безмолвной чёрной бездне очередной равнодушной ко мне галактики. Чёртов модуль. Надо было проверить запасной ещё в порту. Модуль… И тогда я вспомнил, что летел не один. Мне стало страшно, стыдно и мерзко, и захотелось выйти из собственного сознания: оно занималось пожаром. Я ещё раз глянул на визор — «39 минут» — и придумал решение. Нащупал клапан и отцепил баллоны с кислородом. Холод хлынул под костюм с убийственной скоростью, и, пока конечности плавно наливались ватой, я вглядывался через визор в бескрайний чёрный простор открытого космоса и думал о величии человеческого существа.
Однако холод почему-то не уходил. Я открыл глаза и тут же зажмурился: в них бил яркий бирюзовый свет. Тело было тяжёлым, но словно наполовину. Я плыл. Дышать не хотелось — вернее, было не нужно. Я оглядел себя: вроде и правда я. То ли сон, то ли предсмертный бред. Я расслабился, отдавшись этой импровизированной постели, — я всё ещё зяб, но здесь было куда теплее, чем в космосе. Потом я распрямился и поплыл вверх, к свету: он стекал сквозь толщу воды плавным градиентом, и поверхность была где-то близко.
Ещё выше я наконец понял, где я. Водоём был затянут плотной коркой льда. Я подплыл и коснулся его гладкой поверхности. Точнее, поверхностью это было для меня, а для тех, кто ходил по льду сверху, — изнанкой. Вода почему-то не мутила взгляд, и сквозь лёд я разглядел крупные узоры, будто выскобленные долотом с той стороны. Я поплыл вдоль одной из линий — вдруг кто-то прямо сейчас там рисует? От неё отходили другие, где-то стояли крестики, где-то подобие штриховки, но смысла рисунка я не улавливал. Я плыл, работая ногами, вглядываясь в ледяной потолок своей бескрайней камеры, когда заметил наверху движение.
Я подплыл ближе и замер. Сквозь лёд доносилось гулкое скрежетание: кто-то вырезал рисунок с той стороны. И я видел кто. Девочка лет четырнадцати сидела на корточках и скрупулёзно выводила узор каким-то металлическим инструментом. Для зимы она была одета слишком легко. Меня она, кажется, не видела. Потом отложила инструмент и отвлеклась: вокруг неё летала бабочка. Девочка выставила указательный палец, и бабочка села прямо на него. Я смотрел бы и смотрел, если бы не одна мысль: я подо льдом, вокруг холод — какая, к чёрту, девочка в летней одежде, какая бабочка? Она резко опустила глаза и посмотрела на меня сквозь лёд, словно услышала. Мне стало смешно — от нелепицы, которую подсознание напоследок выложило мне в этом бултыхании, и от серьёзного взгляда этой девочки. Я не совладал с собой и рассмеялся — и тут же закашлялся: вода хлынула в лёгкие.
Вдохнуть я уже не мог. Я перестал бороться и погружался в бездну, глядя на лёд и на девочку. И только отдалившись от поверхности, я увидел наконец, что было нарисовано на льду. Карта. Неказистая, кривоватая, но всё-таки карта: маршруты, тропы, отмеченные пунктиром, заштрихованные области. Мы, люди, — песчинки на пляже вселенной. Вместе мы и есть этот пляж, но порознь ничего не можем ни осознать, ни даже увидеть. Вспыхиваем искрами в языках большого костра, исчезаем мимолётными терциями в большой мелодии. Обречены родиться на закате, всю жизнь брести в потёмках и умереть с первыми лучами солнца — осознав наконец смысл жизни за секунду до смерти.
Я прикрыл глаза, чтобы откашляться в последний раз и прильнуть к объятиям смерти, — но выкашлял ком грязи и пыли. Открыл глаза: темнота и один тусклый луч, пробившийся откуда-то сверху. Почему-то это место было куда реальнее двух прежних. Болело всё: от лёгкого жжения в подушечках пальцев до пульсирующей тяжести в голове, которая мерно вбивала по гвоздю в оба виска. Где я, я не понимал. Тело было тяжелее, чем когда-либо прежде; лопатки упирались во что-то плоское и твёрдое, подняться не хватало сил. Удушье и затхлость не давали прийти в себя, и я понемногу собирался с силами: шевелил руками и ногами, ощупывал то, на чём лежал. Одно утешало: здесь было тепло, и как ни ныло тело, я хотя бы не мёрз.
Понемногу ощупь сложилась в вывод — неприятный, странный, но настолько очевидный, что уже не пугал: я лежал в гробу. С этим было легко смириться. Непонятно было другое: кто не доделал своё дело и положил меня сюда живым? Как же сладко было дышать этим сухим, спёртым, затхлым воздухом. Каждый вдох давил на грудь, но я дышал. Воздух шёл оттуда же, откуда свет: наверху была узкая щель, я нащупал её пальцами. Видно, закопали неглубоко. Луч играл на моих пальцах, пока я водил ими по трещине и думал, как мало порой нужно, чтобы жизнь шла дальше. Человек велик, столько прекрасного вмещается в его жизнь, — а чтобы отогреться, ему хватает свечки, и чтобы сгинуть навсегда, довольно сигануть в колодец.
Я упёрся ладонями в крышку и надавил. Доски слегка подались и выгнулись — земли сверху, видно, было совсем немного. Я опустил руки, собираясь с силами, и снова посмотрел на щель и луч. Что-то он мне напоминал, но что — я не мог понять. В следующую секунду я что есть мочи ударил в крышку. Потом ещё раз, всем, что осталось. Доски оказались тонкими и ветхими. Брызгая щепками в свободный от гадкого удушья воздух, моё тело пробивало себе дорогу к жизни. Сейчас это был не человек, а именно что тело — обезумевший механизм, которому грозило навсегда остаться в деревянном ящике, и шарниры его суставов двигала не драгоценная префронтальная кора, а амигдала. Прочитай хоть сотню книг по философии — желание жить из лимбической системы не вытравишь. Разум так и оставался в отключке, пока я не вдохнул носом жаркий воздух поверхности.
Ухватившись за края ямы, я подтянулся и сел на землю. С минуту сидел, закрыв глаза, пока вокруг оседало облако пыли. Когда я наконец открыл их, я не поверил глазам: так чужд был этот край, будто меня занесло на другую планету. Небо затянули грозовые тучи, и у самого горизонта сквозь них пробивалось алое закатное солнце, заливая всё багрянцем. Я сидел в долине меж двух горных хребтов, и её уже затопляла пелена красного тумана. Я поднялся — тяжело, покачиваясь на ногах, как на двух ржавых пружинах, — и посмотрел под ноги. Всюду лежал пепел. Выжженная пустыня.
За спиной темнело скопище обугленных кольев, вбитых в землю. Я медленно пошёл к ним. У каждого кола зияла яма, и в каждой, куда я ни заглядывал, лежала груда костей. Это были жертвенные ямы. Ладони всё ещё жгло — пока я лежал, их, верно, изъела какая-то мелкая тварь: червям в этой земле не выжить. Пошёл дождь. Капли в ритме зловещих маракасов застучали по костям в ямах. В уголках рта стало солоно; я провёл рукой по лицу — оно было в запёкшейся крови. Я отвернулся. Что здесь случилось? Почему я лежал в гробу, почему остался жив, кто творил здесь эти ужасы?
Я вернулся к своей могиле и стал простукивать землю вокруг. Если ответ был, то где-то здесь. Земля была та же, что всюду, и я раскопал яму до конца, чтобы осмотреть сам гроб. Когда я отогнул и отбросил доски крышки, в задней стенке обнаружился вырез. Я вцепился в его край тем, что осталось от пальцев, и потянул доску на себя. Она поддалась не сразу, а за ней, в нише, лежал вещевой мешок. В мешке были доспехи. Я надел их: затянул щитки и наручи, поправил поясную перевязь, надел нагрудник. Доспехи были тяжёлыми и в плечах куда шире того, кто стоял в них теперь, — чтобы носить их впору, мне недоставало килограммов двадцати.
На дне мешка, под доспехами, лежал тубус. Я вывинтил крышку и вытянул большой холст с картой. Почерк был мой. Я смотрел на карту, поднимал голову, озирался, сверял тропы и высотные отметки с тем, что проступало сквозь красный туман. Да, я здесь шёл. Я начинал вспоминать. Я перевернул холст. Оборот был пуст, только в правом нижнем углу углём была нарисована девочка, играющая с бабочкой. Рисовал не я — я так не умел. Я смотрел на рисунок секунд тридцать. Потом стёр его большим пальцем, свернул карту, убрал тубус в мешок и закинул мешок за плечо.
Бросив последний взгляд на свою яму, я увидел рядом то, чего здесь быть не могло: маленький цветок. Как я не заметил его сразу? Бутон с желтоватыми лепестками светился на тёмном пепле. Я нагнулся и долго смотрел на него. Эту чёрную минуту я хотел запомнить навсегда. Следующее, что я сделал, — вынул из поясных ножен клинок и перерезал стебель.
Дерево не живёт без леса, и цветку не жить в этой забытой богом пустыне. Он мог бы тянуться, ловить крохи солнца сквозь туман над долиной, каждый день мучительно пробиваться к жизни — но что это была бы за жизнь? Лучше оборвать это недоразумение, прекратить эту ошибку. Я снова взглянул на колья вдали. Я был таким же цветком в этой пустыне, но никто не сломал мне стебель. Кости в ямах принадлежали тем, кто когда-то был жив, — теперь они были мертвы. А я стоял, дышал, чувствовал тепло солнца и тяжесть доспехов, и мне нужно было идти дальше, и никто не мог избавить меня от этого пути, как я только что избавил цветок от долгой и тщетной борьбы — зацвести до конца и опылиться. Я не чувствовал себя праведником. Не думал, что поступил правильно, что заслужил право выбирать, пока другие лежат в ямах. Но я был жив, и это было важнее. Я повернулся на восток, прочь от заходящего солнца, и пошёл дальше.
